?

Log in

Нью Йорк

Так получилось, что я читала статью о современном кураторстве и гуляла по Нью Йорку в один день, а так как любой день из жизни человека можно рассматривать как интертекст, я пошла по городу, как по музею, соединяя все увиденное в одну персональную выставку «Большого яблока» - города-поплавка.

Гудзон и его набережные;



 


догнивающие балки от исчезнувших пирсов, хранящих память о приплывающих сюда знаменитостях (я и Глория Свансон);


юные огурцы и приземляющиеся вертолеты на соседних участках;


кафе с видом на небоскребы (тучерезы, как их называли в дореволюционной России);


многогранный, как талантливая личность, дом Фрэнка Гери;


Хай Лайн с осколками рельсов старой надземной железной дороги (именно осколками – потому что речь идет о памяти о дороге), с японскими плачущими фонтанами и садами, со скульптурами, одна из которых напоминает белоснежный крылатый писсуар;




и все это вливается в новое здание Уитни музея, где я и моя любимая племянница Ляля оказываемся утопленными в инсталляциях бразильского художника Хелио Ойтисика.


Город слоист как память, как торт «Наполеон», который так вкусно готовила моя покойная мама.

            Итальянская королевская семья была изгнана из страны, и только в начале XXI века ее представители смогли вернуться на родину предков. Внук последнего короля - телеведущий и красавец-плейбой - Эммануэль Филиберто ди Савойя принял участие в продвижении двух дорогих, популярных туров -  "Сицилия Леопардов" и "Сицилия баронов", которыми занимается римская туристическая фирма Sovranna Viaggi. Среди дворцов, крепостей и вилл, которые предлагает фирма, - вилла Фальконара на юге Италии, недалеко от города Ликата.





            На самом деле, место, где мы оказались, - не вилла, не замок, а старинная крепость. Она похожа на шахматную ладью - матрешку, ибо одна ладья поместилась внутри другой, большей по размеру, а та забралась внутрь еще большей, и такая историческая игра повторилась несколько раз.





Стоит крепость на скале, укрепленной камнями, проход к морю пробит внутри скалы - старая лестница внутри тоннеля перестроена в недавние времена. Ступеньки крепости сделаны из застывшей лавы, как и мостовые на многих улицах соседней Ликаты.

            Первая постройка появилась на этом месте в 800-х годах. Здесь были греки, византийцы, арабы, норманны... Сюда долетело кровавое эхо "сицилийской вечерни".  Этому историческому событию, называемому по-итальянски, - Guerra del Vespri - посвящена опера Верди, премьера которой состоялась в этом году в Мариинке.

            Либретто к "Сицилийская вечерня" написал Эжен Скриб. Интересно, что реальный исторический конфликт XIII века - борьба сицилийцев с французами, нашла отражение в диалоге создателей оперы - итальянца Верди и француза Скриба.

            Однако, вернемся к "Фальконаре". Постройка на берегу моря постоянно укреплялась. С XIV по XVIII век пираты разных стран и народов были постоянной проблемой побережья. Как нам рассказали в Ликате, улицы прибрежных городов должны были петлять, строители избегали прямых линий. Пришельцы-пираты терялись в незнакомых переулках, а пока они искали, кого грабить, местные женщины кипятили воду и лили ее на головы непрошенных гостей.

            В XVI веке итальянский адмирал и вице-король Сицилии Маркантонио II Колонна (1535-1584) пригласил сиенского архитектора Тибурцио Спанноки превратить Фальконару в крепость. Его дело продолжил Камилло Камилльяни - сын знаменитого флорентийского скульптора и архитектора Франческо Камилльяни, автора фонтана Претория в Палермо. Камилло тоже принимал участие в создании легендарного фонтана. Когда я была в Палермо, снять фонтан не могла - все было оккупировано работникми фирмы "Dolce e Gabbana", которые готовили площадь и фонтан к показу своей новой коллекции.

            Сегодня "Фальконара" принадлежит баронам Кьяромонто Бондонаро Аллиата - семье из золотого списка средиземноморской знати. Одним из прежних владельцев был Угоне Сантапау (Ugone Santapau) - каталонский аристократ. Потом "Фальконарой" владела семья Бранчифорте. В 1848 барон Антонио Кьяромонто Бондонаро купил "Фальконару" у семьи Бранчифорте, князей Бутеры, у которых не было наследников. Бизнес-ориентированное семейство баронов сразу превратили "Фальконару" доходное место. Здесь начали обрабатывать почву, занимались земледелием. В замке жили колонисты.



   



            Бароны - одна из знаменитых сицилийских аристократических династий. В их роду были дипломаты - Антонио Кьяромонте Бордонаро (1877-1932), который служил в посольствах России, Чехословакии, Англии; сенатор и гонщик Луиджи Кьяромонто Бондоро Аллиата - его красный "Феррари" - одна из итальянских легенд;  знаменитые путешественники и охотники - Габриель Кьяромонто Бондонаро Алльята; архитекторы - как наш хозяин - 27 летний Андреа.

            В некрологе Габриеля Кьяромонто Бондонаро Аллиаты - одного из владельцев крепости (который родился в роковое лето 1914 года и умер в 1999 году), вспоминали его влюбленность в Кению, где он владел огромными кофейными плантациами, его книгу "Малоизвестная Кения" (Il Kenya meno conosiuto) 1984 года, и называли его "последним Леопардом" из романа Джузеппе Томазо ди Лампедуза и одноименного гениального фильма Лукино Висконти.

            Я думаю, что свое название "Фальконара" получила именно от семьи баронов и ранее величалась по-другому. Соколиная (falcone - "сокол" по-итальянски) охота - популярное развлечение аристократов, а в семье баронов и сегодня охотятся все члены семьи, включая женщин. Вся крепость украшена охотничьими трофеями - в прямом смысле "рогами и копытами", и нынешние посетители "Фальконары" (включая нас) могут потеряться в самоопределении: кто мы - гости или тоже баронские трофеи?





            Во второй половине  ХХ века когда-то большая и знаменитая семья, как многие другие аристократические династии, беднеющие в безнадежном соревновании с послевоенными нуворишами, теряла свои владелия. Так в 1990-х Анна Стелла Кьяромонте Бондонаро - одна из представительниц клана, потеряла все свое состояние, последовав ошибочному финансовому совету отца. Устав бороться с кредиторами, она продала виллу в Ресуттане - богатом районе Палермо. Но у родителей нашего Андреа остались виллы в Палермо, одну из них - Villa Carlotta - они превратили в Bed and Breakfast.

            Интересно, что семья не имеет права продать "Фальконару". Вилла принадлежит им до тех пор, пока продолжается род, как только он закончится и исчезнут наследники, собственность перейдет в руки государства, и оно распорядится им по-своему. По слухам, продолжение рода Кьяромонто Бондонаро Аллиата не волнует современных потомков-мужчин баронской династии, а девочек в семье нет.

            Но род закончится когда-то потом... И государство когда-то потом получит в собственность эту крепость на горе... А пока мы обедаем в старинной зале. Еда готовится по наследственным рецептам баронессы, которая поделилась ими с милой Нелли - домоправительницей - эмигранткой из Румынии.

   

Мы разговариваем. Пьем дижестив. Мы засиживаемся за полночь. Море освещает полная луна. И почему-то кажется, что все всегда будет хорошо...

«Смерть Людовика XIV» Альберта Серра – фильм, как будто сделанный кустарными средствами и снятый практически в одном пространстве. Единство действия и места. Умирающего Короля Солнца играет Жан-Пьер Лео.


Все два часа зритель видит в основном крупные и средние планы, что часто является чертой телевизионных картин. Много длинных планов. Темп фильма неспешный. Сознательная бедность звукового ряда: то исчезают звуки среды, то появляется отдаленный стрекот кузнечиков, словно он остался воспоминанием от первой сцены - Людовик в поле. Заметность грима. Свет, который должен идти от свечей, перебивается электрическим, и даже кажется, что в одной из сцен в подсвечнике не свечи, а электрические лампочки.

Режиссер не нуждается в аутентичности ни тканей, ни кружев для костюмов, ни бутафории, и смело показывает крупным планом бокалы, сделанные намного позже, чем XVII век. В одной из кульминационных сцен, когда Жан-Пьер Лео долго смотрит в камеру, как его герой Антуана Дуанель из «400 ударов» (только кадр не застывает и камера продолжает снимать повернутый «зрачками в душу» взгляд Людовика) звучит Месса Моцарта. Она написана лет через 50 после смерти Людовика. Но режиссеру и это не важно, исторические подробности и все внешнее его не интересует, ибо его цель -  зафиксировать процесс умирания, его физиологию и идеологию.

Приглашение на главную роль Жана-Пьера Лео – концепция. Он больше, чем просто актер, он - знак Новой волны и часто таким образом в кино использовался, например, в «Мечтателях» Бертолуччи. Получается, что у Альберта Серра Новая волна тоже умирает вместе с Людовиком XIV. Интересно поместить этот фильм между - «Любовью» Ханеке и «Молодым Годаром» Хазанавичуса (они тоже связаны с французской Новой волной) и проанализировать таким образом. Может пришло время окончательно похоронить французскую Новую волну?
            Фильм «Купи меня» начинается с цитаты из письма Белинского к Боткину со знаменитыми словами о желании «умереть от избытка жизни». Это произносится на крупном плане, в кадр, Катей (Юлия Хлынина) до начала фильма студенткой филологического факультета с чудесной внешностью Лолиты, соединяющей в себе и девочку, и шлюху. И актриса умело перетекает из одного образа в другой, не останавливаясь на границе.





     Жанр фильма - coming-of-age, т.е. «воспитание чувств», происходящее в мире, где фоном звучит песня со словами: In my hand I hold the gun, напоминающая песню Dorothy  - Gun in my hand.

            Сценарий Дарьи Грацевич математически рассчитан, в нем есть и рационально заложенная пространственно-временная усложненность -  (элемент артхаузной традиции) - два разных места и времени действия, которые без мотивации, как воспоминание, вторгаются друг в друга. Предусмотрено и правильное количество шуток типа: «Я не из агентства, я – из Ростова», «ты не проститутка, на тебе просто хорошо сидят купальники», цинично-смешных сцен, например, когда насилуемая «хачиком» героиня читает Ходасевича; использован богатый набор синонимов матерных выражений.

            В режиссуре Вадима Перельмана - сочетание стилей рекламы, в данном случае, Porsche Cayenne, и музыкальных клипов плюс соответствующее возрасту героинь количество эротических сцен, снятых с правильного ракурса.

            Три хорошие молодые актрисы (Юлия Хлынова, Анна Адамович, Светлана Устинова) поверяют гармонией алгебру сценария, успешно очеловечивая его математику.


У каждой героини свой финал в этом отдаленном римейке “Москва слезам не верит”, а в конце фильма пострадавшая, но повзрослевшая Катя добирается до Парижа, и в окно ей улыбается erected Эйфелевая башня.

            Фильм будут смотреть.

Одесса.

«Моня, сделай добрее голос» - одна из первых фраз, которые я услышала в Одессе. Как художники ездят на натуру, так писатели должны ездить в Одессу. Конечно, аборигены скажут, что настоящей Одессы нет, как нет тех, кто мог бы сказать «за Одессу»; и нет тех биндюжников, которые в хорошие хлебные годы прикуривали гаванскую сигару от сторублевой бумажки, а во все другие производили детей, подобных Бене Крику; нет тех одесситов, которые по бедности покупали на Привозе красную икру и с завистью смотрели на богачей, питающихся черной; конечно, многих нет, но на мой слух акустических и других новостей вполне хватило.

Встречу с Одессой мы начали у Оперного театра. Его строили те же архитекторы, что и Венскую оперу. Они специализировались на театрах, а, когда им это надоело, построили в Черновцах железнодорожный вокзал, похожий на театр.



Мы постояли у памятника Пушкина, услышав от самокритичных одесситов, что он один не берет взяток, а все потому, что – бюст. Прошлись по Приморскому бульвару, посмотрели вниз с вершины Одесской лестницы, где в 1925 году снимался не только знаменитый «Броненосец Потемкин», но и «Еврейское счастье», причем оператором обоих фильмов был Эдуард Тиссе.  Я не знала, что лестницу строили масоны, и пирамида, вид которой она принимает, если смотреть снизу вверх, их символ.



Подошли к памятнику Екатерине II, недавно вернувшейся на место. Наш гид Александр из компании «Тудой-Сюдой» (всем советую), рассказал историю постамента, на котором за 150 лет успели побывать различные исторические деятели, и добавил: «Памятники меняются чаще, чем я бываю на свежем воздухе».


Глядя по сторонам понимаешь, что Одесса ведется себя как красавица, которой не нужно прихорашиваться, ибо она неотразима во всех видах и особенно в неглиже.

   



 
Неглиже Одессы - это камни, которые падают с разрушающихся балконов, это пыльные грудастые грифоны, это атланты-Сизифы, которые стали инвалидами под тяжестью земного шара, это кариатиды и просто полные известняковые девушки с ввалившимися глазами или сломанными носами … но все это загадочным образом не уродует город, а поэтизирует его, и он этому нисколько не сопротивляется.


 


Конечно, мы поехали на Одесскую киностудию. Там открылся музей с залами, посвященными Вере Холодной, которая в 1919 году в Одессе умерла от «испанки», фильмам «Место встречи изменить нельзя» и «Три мушкетера». В музее ВБС встретился со своим костюмом и с тем, что осталось от Констанции – с ее нетленным платьем. Студия, как и город, в неглиже, но от этого о ее и своем прошлом думалось с еще большей ностальгией.



   



Приглашатели позаботились о нашем хлебе насущном, и мы ели в милом ресторане «Fratelli» (https://www.facebook.com/fratelli.odessa/). Летом кадки с розовыми кустами выносятся во дворик, и на пустом месте появляется сад. У входа и на всех столах ветки жасмина, сирени, гвоздика. В ресторане пахнет не едой, а цветами.






На кирпичной стене показывают фильмы с Чаплиным. Это напомнило мне сцену из оскароносного фильма Торнаторе «Новый кинотеатр «Парадизо», когда для тех, кому не хватило места в кинозале, киномеханик устраивает проекцию на стене соседнего дома.

Спросили одного из официантов: откуда он? Сказал, что - одессит. А на вопрос: где родители работали? Ответил: «Конечно, на флоте, а чем еще в Одессе заниматься». Между столиками, нежно поглядывая по сторонам, фланировал дородный французский менеджер. Он проводит во «Fratelli» по полгода, курируя ресторан и помогая смешивать западные традиции с одесскими.

Ели вкусно. Запивали еду винами разных стран и народов. А в воскресенье, когда я зашла поблагодарить и попрощаться, я увидела тот же сад с розами в кадках, счастливых посетителей под цветами и веселых официантов, одетых по-домашнему в футболки и пижамные штаны: бранч.

В этом ресторане произошла встреча - из тех, про которые, увидев в фильме, говоришь: «В жизни так не бывает». Мой папа подростком, во время войны, учился в Телави. У него был близкий друг – Рубен Гулиев, которого почему-то мы с братом в детстве называли «дядя Роберт». Жизнь папы и Рубена Вартановича шла разными путями, но они встречались. Правда, все реже и реже.

Много лет проскочили мимо. Папа умер. Прошлое ушло в такое «не настоящее», где мы все оказались в разных государствах. Связь времен распалась окончательно. От каких-то одесситов, друзей друзей, я узнала, что Рубен Вартанович занимается виноделием, чем занимался и в 1960-е годы. Перед поездкой в Одессу, я попыталась найти его телефон, написала на сайт компании, но мне никто не ответил. Я подумала, что эта страница жизни, как и многие другие, закрылась, и - прекратила поиски.

В первый наш одесский вечер, сидя в ресторане «Fratelli», я спросила официанта о винах Гулиевых, сказала, что пыталась найти кого-то из семьи, но у меня не получилось. Не прошло и часа, как в ресторан после концерта в Оперном театре, вошла компания. Наш официант тут же подошел к ним и о чем-то зашептался, незаметно указывая на нас. Наученные в театре обращать внимание на детали, ибо именно через них проявляется смысл, мы догадались, что речь идет о нас. Тогда от компании отделился элегантный господин и представился: это был сын Рубена Вартановича - Роберт Гулиев, которого я видела в последний раз в его и моем босоногом детстве.



 
А потом мы, конечно, пробовали чудесное гулиевское шардоне, выдержанное в дубовых бочках и напоминающее мне любимое шардоне с Napa Valley, и знакомились заново, ибо много воды и людей утекло с тех давних пор.

Я написала много слов, но почти ничего - об Одессе. О ней - в душе, потому что в других местах у меня еще не накопились слова, достойные этого города. О ней… продолжение следует…

         
На сцену выходят сильные, мускулистые, красивые молодые люди. Переодеваются. Мажут тело и лицо черной краской. Поднимается к небу зеленый железный занавес. И, шагая по черному угольному полю, занимают шахтеры привычное место на дне жизни. Это они в прямом смысле на своих плечах вынесут все два акта. Они будут держать площадки, откуда начнут вещать свои партии грибоедовские персонажи.

            Текст Грибоедова соединяется с отрывками из «Философических писем» Чаадаева, с посланием Бенкендорфа московскому генерал-губернатору князю Голицину, гоголевскими «Записками сумасшедшего», со строчками Саади – эпиграфом к той главе тыняновского «Вазир-Мухтара», где Грибоедов разговаривает с английским доктором:

«Вы цитируете Гамлета?
- У каждого англичанина есть право на сумасшествие, - сделал доктор гримасу. – У других наций, впрочем, тоже».

            Из всего из этого вырастает русское сумасшествие, т.е. убийственное желание сказать правду. Автор идеи и соавтор либретто - Павел Каплевич и композитор Александр Маноцков текстом и музыкой подталкивают режиссера Кирилла Серебренникова к определенным решениям.

            Создатели замечательного спектакля «ЧаАДский», «упорствуя в своих иллюзиях», что нельзя развращать «ум народа, который его не особенно упражнял» и что «не через родину, а через истину ведет путь на небо» (текст в кавычках из «Философических писем»), создают необыкновенно современное произведение, вызывающее местами бурную реакцию зала. Заглушая музыку, зрители аплодируют на словах о тротуарах, о «временах очаковских и покорения Крыма» и о том, что с Покровки ехать два часа… (здесь нужно отметить, что авторы спектакля в «Геликон-опере» за эти слова не несут никакой ответственности).

            Спектакль начинается как сатирическая, почти буффонная комедия: с занимающимися сексом в спорт-клубе Софьей и Молчалиным, с фальшивым дискантом последнего, с эффективным менеджером Скалозубом… И весь этот мир никогда не опускается на грешную землю, плавает над ней, разместившись на просторных платформах. А они покоятся на сильных и безмятежных шахтерских плечах. И весь этот двухэтажный мир только отбрасывает тени на серые стены, ограничивающие пространство. Во втором акте начинается настоящий русский праздник –мужчины в черном, женщины в белом, их кокошники в камнях а ля Сваровский, а вокруг... появляются со всех сторон: справа, слева, сверху… металлические конструкции в цветных огнях.


На сцене создается такая узнаваемая современная красота! (это ирония, если кто не понимает). Просто, «именины сердца», просто копия Москвы, украшенной к Пасхе, к весне, к Дню победы, да, что тут говорить, к любому празднику город щедро украшают на бюджетные деньги.

            А чем все кончается? Революцией? Шахтерским восстанием? Иногда, раз в столетие, да, но чаще побеждает альтернативный финал - все те же гоголевские отчаянные крики, все тот же русский ад: «Они льют мне на голову холодную воду», «Спасите меня!», которые в России похоже, что можно адресовать только одному человеку: «Матушка, спаси своего бедного сына! Урони слезинку на его бедную головушку! Посмотри, как мучат они его!»

-------------------------
P.S. Исполнительный Бенкендорф передает слова заботливого Николая I относительно господина Чаадаева: «Государю императору угодно, чтобы Ваше сиятельство, по долгу звания Вашего, приняли надлежащие меры к оказанию г-ну Чеодаеву всевозможных попечений и медицинских пособий. Его Величество повелевает, дабы Вы поручили лечение его искусному медику, вменив ему в обязанность каждое утро посещать господина Чеодаева, и чтоб сделано было распоряжение, чтоб господин Чеодаев не подвергал себя влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха; одним словом, чтобы употреблены были все средства к восстановлению его здоровья».

P.S.S. Лично меня особенно тронули слова о «нынешнем сыром и холодном воздухе».

Мы с живем в нашем любимом маленьком отеле «Helga» в Марианских Лазнях в номере, где в 1945 году жил американский генерал Джордж Паттон. После бархатной революции юной Хельге, нынешней хозяйке, по реституции вернули отель. Его строил ее дедушка Антонен Мозе, сюда перед самой войной он привез свою молодую жену... Оба похоронены рядом на местном кладбище. Дедушка умер, не дожив до 60 лет, в 1951, когда в социалистической Чехословакии отняли собственность, а молодую вдову с ребенком выгнали на улицу.



В этом отеле жили предки Хельги, скрывая после прихода фашистов свое еврейство, здесь в номере на первом этаже родилась ее мама.


Вход в отель охраняет не человек с ружьем, а слегка согнувшаяся обнаженная девушка. В Марианских Лазнях вообще очень любят обнаженных девушек. И их скульптуры украшают все парки, вырастают из воды всех прудов, стоят у всех церквей и даже поворачиваются к ним задом, отполированным руками нежного, но неталантливого скульптора.



С нами рядом, в номере на первом этаже живут Юлий Ким и Лида Луговая. Вчера мы поехали в соседнюю Плзень, которая стала другим городом по сравнению с тем, что я видела в середине 1980-х. Странно, но средневековые дома, выйдя из советского контекста, стали выглядеть иначе. Как короля играет окружение, так происходит и со зданиями. Я не узнавала улиц, по которых ходила со своей подругой замечательным чешским театроведом Властой Смолаковой.




Красота Плзени иная, чем Праги, здесь больше южного влияния, да и пары знаменитых местных пивоварень добавили хмельного колорита.

В центре города две нескромные синагоги. Их положение и внешний вид говорят о роли, которую еврейство играло в этом городе. В Плзени мало иностранцев, и на этом фоне наши Марьянки кажутся международным курортом – у нас говорят на всех языках, а в Плзени не понимают ни русский, ни английский. Мы поскребли по сусекам и, набрав несколько немецких слов, смогли объясниться.

Очень захотелось внимательнее рассмотреть дома, с которых то ангелы простирают руки к небу, превращаясь в скульптуру; то шут залез на верхушку шатра, в свою очередь накрывающего деву Марию с младенцем; захотелось пройтись по домам архитектора Адольфа Лооса, на что у меня не хватило времени, т.е., захотелось приехать еще раз.


К вечеру мы вернулись в наши Лазни, накрыли стол на веранде, в окна которой заглядывает цветующая сакура, и сели за ужин.


Весь вечер Юлий Ким пел новые и старые песни. Одна из самых сильных посвящена сталинским лагерям. Жесткая и безнадежная, она как холод влезала под одежду, туда где затаилась душа слушателя, а особенность исполнителя – улыбка во время произнесения страшных слов (со штампом биографии семьи, а поэтому дважды авторизованных) создавала то, что называется трагическим гротеском и относится к высшим формам искусства.  


Поскольку мысли мои всегда, отталкиваясь от ситуации, уходят блуждать, я подумала о страхах Эйзенштейна перед приходом звука в кино, о его убежденности в том, что между визуальным и акустическим не должно быть движения в одном направлении, а нужен контраст, контрапункт… Именно так было у Юлия Кима. Его песни, звучащие за импровизационным столом, в маленьком марьенбадском отеле, с цветущей сакурой, царапающей окна, куда приходят тени старых хозяев (потому что молодая хозяйка ходит на лесное кладбище и разговаривает с дорогими покойниками), так вот, в этом мире чужого прошлого и чужой истории песни о наших лагерях звучали страшными сказками, а их создатель перебирал струны и улыбался, как будто он написал эти песни только для того, чтобы испугать на ночь своих зачарованных гостей.
В одной из песен Юрия Визбора есть строчка “Давай забросим все дела и съездим к морю на три дня”. Слушательницы моего кинолектория в ГУМе решили изменить море на сушу и съездить на три дня в Берлин.

Я впервые вела экскурсию по городу, который мне очень нравится.  Для Берлина три дня мало, но это идеальный срок, чтобы город заманил в свои китцы – местные мини-кварталы.


Литературное кафе на Фазаненштрассе.

Мы начали путешествие в знаменитом литературном кафе на Фазаненштрассе, где когда-то был задуман русскоязычный Берлинский кружок поэтов; остановились под мемориальной доской у дома, где жила звезда немого кино Аста Нильсен с мужем – актером МХТ – Григорием Хмарой; потом, пофланировав по Кудаму, отправились в Митте, туда, где зарождался город.


Жандармермаркт

 
Дворец Эфраима
                   

Николаикирхе на Николаифиртель

Застряли в одном из лучших мест в Митте  и за его пределами – на Музейном острове. Он требует специального приезда, потому что в таких музеях, как Пергамон, Новый и Боде можно провести целый день.


Через мост Монбижу мы прошли на когда-то постоянно шумную, но сейчас затихающую Ораниенбургштрассе; затерялись в знаменитых Хакских дворах; заглянули в зеркальный зал Clärchens Ballhaus.



 
Хакские дворы


Хакские дворы

 
Фридрихштадтпалас

Задержались на секунду около Фридрихштадтпалас и Берлинер Ансамбля; пообедали в ресторане Bocca di Bacco, куда я впервые попала по совету замечательного архитектора Сергея Чобана, и закончили вечер на концерте в Еврейском музее, гениальной постройке Даниэля Либескинда. Фестиваль этот – эхо Иерусалимского фестиваля камерной музыки, придуманного и реализованного пианисткой Еленой Башкировой – женой Даниеля Баренбойма.


Елена Башкирова и я
Во второй день мы отправились в хорошо знакомый мне музей кино, где я симпровизировала лекцию о немецком кино и мы провели три часа.


Зеркальный зал в музее кино

Потом направились к Бранденбургским воротам. Путь к ним лежит через Мемориал Жертвам Холокоста, созданный американским архитектором-деконструктивистом Питером Айзенманом.

Этот лабиринт медленно вовлекает в движение вдоль каменных строений разной высоты. Они постепенно вырастают, и идущий оказывается принесенным в жертву этим серым равнодушным бетонным столбам, а дорога под его ногами ведет то вверх то вниз. Путешествие по Мемориалу - метафорическое и, кажется, что его нужно обязательно совершить каждому, кто оказывается в Берлине.

Мемориал Жертвам Холокоста

Справой стороны от Бранденбургских ворот, если смотреть вперед на Унтер ден Линден, стоит вновь отстроенный отель “Адлон” – легенда начала ХХ века. Кто только не наследил в нем, но ни от них, ни от их следов не осталось ничего. Этот день завершился в ресторане под куполом рейхстага, построенном Норманом Фостером.


Под куполом рейхстага

Берлин – лучший выставочный зал современной архитектуры.


Замок и парк в Шарлоттербурге





На третий день мы оказались в парке, а потом во дворце Шарлоттенбуг, прошлись по Шлоссштрассе, заглядывая иногда в окна вилл, расположенных на этой улице.


Вилла Оппенгейма


Вилла Оппенгеймов превращена в музей. Рядом парк и милое кафе. День закончился на опере Бриттена “Смерть в Венеции”, поставленной в Дойче опер Грэмом Виком, английским режиссером, известным в России по постановкам в Большом и Мариинке.




Следующая поездка в декабре. Кому интересно, следите за информацией на ФБ или пишите в личку.
 

Перед премьерой фильм «Большой» в одноименном театре увидела на ФБ несколько откликов коллег. Критикуют. У меня несколько другое мнение. «Большой» Тодоровского – хорошее коммерческое кино.  Это «Москва слезам не верит» 38 лет спустя, которая прошла вместе со страной (сначала одной, потом другой) колдобистый путь, наполнилась разочарованием прожитого времени и еще большим, чем в 1979 году, желанием, чтобы хотя бы в кино была надежда на happy end. Открытый финал фильма Тодоровского: молодая балерина Юлия Ольшанская (в реальности солистка варшавского Teatr Wielki Маргарита Симонова), которая неожиданно получила свой шанс, стоп-кадром задерживается в прыжке и тает в белизне экрана – последняя попытка избежать реальной развязки, которую так упорно навязывает нам окружающая жизнь.


Алиса Френдлих и Маргарита Симонова

В «Большом» у В. Тодоровского такая же неотчетливость прошлого, как в фильме В. Меньшова. Там знаком единственным знаком 1950-х было чтение стихов у памятника Маяковскому. Здесь – знак 1990-х – стриптиз-клубы. В обоих случаях - история «Золушки», вера в реальность которой поистрепалась в последнее время. Есть социальная тема и печальный пейзаж современного российского классового общества, границы которого почти непреодолимы, и все, помещенные судьбой в нижний «шахтинский» (так называется городок, откуда родом героиня) отсек, оказываются «невыездными».

Конечно, правы те, кто говорит, что в сценарии есть искусственные крепления, своевольное метание между прошлым и настоящим, опора на стереотипы…, но все-таки, приятно начинать список того, что есть: с роли великой актрисы – Алисы Френдлих (в фильме - балетный педагог - в настоящем и легендарная балерина Галина Белецкая - в прошлом).

Есть неожиданный А. Домогаров (в роли подержанного танцора Владимира Потоцкого) и ожиданная Теличкина. Есть молодой актерский состав и чудесная гимнастка Екатерина Самуйлина (в роли главной героини Юлии Ольшанской в детстве).


Екатерина Самуйлина

Есть узнаваемое в «тайной недоброжелательности» театральное закулисье, с иронической подробностью рассмотренное оператором С. Михальчуком.. Есть мысль о красоте, которая, как сорняк, обязательно прорастет сквозь асфальт нашей пошлой жизни и искусстве, как единственном спасении.

В названии опущено существительное, а поэтому, о чем идет речь, может трактоваться сообразно желаниям зрителя – Большой театр ли, балет ли, стиль ли, прыжок ли, режиссер ли… Да мало ли что бывает в нашем мире – «большим»…

Короче, на сегодняшний день «зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей…» - в прошлом, и даже «в области балета» уже французы, а не местные, выбирают тех, кому танцевать на сцене Большого.

И еще короче: «Идите в театр и умрите в нем», наверное, это лучше, чем заниматься этим «в окопах «Сталинграда».

-----------------------------------------------------------------------------------
P.S. Не знаю, как кому, а мне было интересно, и я не сомневаюсь, что у фильма будет зрительский успех. А я пошла спать.



Режиссер после премьеры.
Фото с банкета.

Похороны Евтушенко.

        Мне 12 лет. У меня в руках черный сборник «Идут белые снеги». Я учу наизусть «Настю Карпову». Это первая встреча. Потом была вторая – у могилы Пастернака весной 1980 года. Евгений Александрович был тогда увлечен фотографией и снял меня, Вениамина Смехова и Бориса Заборова на Переделкинском кладбище. Потом было еще несколько встреч. А сегодня случилась последняя.
            Дом Литераторов. Люди входят, садятся на свободные места. К 11 часом зал заполнен. Начинается панихида.


Евгений Сидоров читает текст прощания. Я вхожу в зал на его словах и почти не слышу, потому что вся картина, сложившаяся в зале к этому времени, предстает моим глазам. Гроб на сцене. Слева сидят родные. Венки. Публика, состоящая в основном из уходящего поколения и представителей литературного мира.

       Сидоровым установлена планка разговора о поэте. Два следующие за ним выступающих ее опускают. Евгений Герасимов говорит о себе, избирателях, которые послали его на эту речь и фонде, который он и Евтушенко хотели создать, но не успели, и теперь, несмотря на смерть поэта, он – Герасимов, обязательно создаст этот фонд. Потом выходит народный поэт Казахстана и, с трудом складывая русские слова во фразу, по бумажке читает текст про шимпанзе, которые делятся всем со всеми и про других животных. Смысл трудно добываем, однако энергия и пафос выступающего выжимают из публики, которая, как и я, ничего не понимает, короткие аплодисменты.


         Вениамин Смехов возвращает разговор в русло, проложенное Сидоровым и заканчивает свою речь стихами, посвященными Маше.


Поэт Хлебников говорит о том, что Евтушенко любил не себя в поэзии, а поэзию в себе. Его сменяет Игорь Волгин и вспоминает о Евтушенко, как о голосе времени, который навсегда остался в поколении, о новом герое, который пришел с Евтушенко: «Я – разный!», о том, что Евгений Александрович обновил акустику и тематику века, пробуждал чувства и восславил свободу. Евгений Попов вспоминал о пятерке поэтов и писателей того поколения и, нервничая, забыл имена, которые несомненно знал. Марк Розовский читал стихи Евтушенко «Наследники Сталина» 1962 года. А Сергей Никитин выполнил волю поэта и спел песню, которую Евгений Александрович просил исполнить, когда его будут провожать в последний путь.

Владимир Вишневский радовался, что кумир детства стал другом, а Валерий Яков говорил о том, что Евтушенко умер недопонятым.

            Евгений Сидоров остановил поток желающих вспомнить о Евтушенко и о себе и сказал о суеверии Евгения Александровича, о его уверенности, что он обязательно умрет в 70 лет, и добавил о том, что поэт пережил свой намеченный возраст на 15 лет, что он был спасен семьей и любовью, Машей и двумя сыновьями.

            Потом к гробу несли цветы. Играла музыка. Хотелось, чтобы читали стихи, но их не читали. Гроб вынесли. И машина везла поэта домой, в Переделкино. Там, под первым весенним солнцем протоирей Владимир Вигилянский произнес речь о поэте, как связующей силу между небом и землей, о поэзии, приближенной к молитве. Рядом, закрыв глаза, спал поэт. Хор пел о вечной памяти. Где-то рядом шел поезд. Пахло навозом. В свои права вступала весна.





У поэта была мечта лежать рядом с домом, рядом с другим поэтом, рядом с церковью. Оказалось, что недалеко от могилы Пастернака его словно дожидалось свободное место. За два дня до похорон от церкви к кладбищу  проложили дорогу, по которой поэта пронесли к последнему приюту. На могиле поставили крест. Он смотрит на памятник Борису Пастернаку.




Дальше – тишина, и прерывающий ее редкий звук колоколов, а таже раз в час, а может и чаще, проходящий поезд. 

Profile

starkino
starkino

Latest Month

July 2017
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner